Авторская Программа
Авторская Программа
Авторская Программа
КИНО
МУЗЫКА
Метки и теги
Авторизация
Гадания онлайн
Гадания онлайн
Главные новости
Вопрос - Ответ
Наш опрос
Откуда Вы о нас узнали?
Рассылка новостей
Партнёры:

Туристический комплекс



Вселенная радости



Тренинги и семинары по психологии


Долина Белого Шамана
» » » "История магии и оккультизма" Курт Зелигманн

"История магии и оккультизма" Курт Зелигманн

СРЕДНИЕ ВЕКА

1. Магия в "доарабскую" эпоху.

    Простившись с искусством Гермеса и его удивительными адептами, вернемся к эпохе раннего Средневековья. Миновало уже семь столетий с той поры, как на магию обрушились жестокие гонения. Она почти истреблена. Церковь же выстроила свой дворец на прочном фундаменте и не чувствует больше никакой угрозы своему благополучию. Из этого-то чувства безопасности и родилась относительная терпимость, пришедшая на смену былой жестокости. Специалисты в области народных верований и обычаев прошлого наглядно продемонстрировали этот факт. Ранние законы против магии подчас оказываются необычайно мягкими и снисходительными. В "Салической правде" - сборнике обычного права салических франков - говорится, что "ведьма, евшая человеческую плоть и уличенная в этом преступлении, да заплатит восемь тысяч денариев, то есть двести золотых пенни"(. Штраф велик, но и преступление чудовищно для эпохи, когда склонность к некрофагии не могла объясняться психическими расстройствами и воспринималась исключительно как гнусное извращение, заслуживающее тяжкой кары. 
    "Салическую правду" утвердил король Хлодвиг I (466 - 511). Она предписывает штраф в семьдесят два пенни и половину золотой монеты за насылание чар при помощи колдовских узлов. Как ни странно, большинство штрафов за преступления, совершенные при помощи магии, оказываются не столь крупными, как за оговор - несправедливое обвинение человека в занятиях колдовством. Согласно другому кодексу той эпохи, "Рипуарианской правде", всякое зло, причиненное колдуном - будь то членовредительство или ущерб, нанесенный имуществу, - каралось исключительно денежной компенсацией. В сомнительных случаях обвиняемый мог даже отвести от себя подозрения, поклявшись в невиновности. По законам Карла Великого, чародея или колдуна сажали в тюрьму, и в течение трех месяцев он должен был каяться. Закон Уитреда, короля Кента, изданный в 690 году, повелевает: "Если раб принес жертвы бесам, да заплатит он шесть шиллингов, или будет подвергнут порке!". 
    Примечательно, что для знатных людей наказание за подобные проступки было более суровым, чем для простолюдинов. В древнейшем из дошедших до нас сборников дисциплинарных мер, применявшихся церковью, - "Liber Poenitentialis" святого Леонарда (VII век) - за столь гнусное преступление, как принесение жертвы бесам, назначается "один год покаяния, если это деревенщина из низкого сословия; если же это более знатный человек, то десять лет"(. Иное дело, если речь шла о жизни короля или любого члена королевской семьи. Попытка убить правителя при помощи колдовства каралась очень жестоко. Иногда обвинение в колдовстве служило лишь предлогом для избавления от какого-нибудь неудобного придворного. Однако законодательство той эпохи вовсе не требовало столь суровых мер, как те, что применялись в ходе подобных процессов. 
    Если были законы против колдовства, значит было и колдовство. Магию не удалось искоренить окончательно, что можно понять уже из вышеизложенной истории алхимического искусства. Правда, герметизм развивался, главным образом, на Востоке, а ранние схоласты Франции, Испании и Англии почти не упоминают о нем. Но зато из западноевропейских трактатов мы узнаем, что в среде простого народа сохранилось множество языческих обычаев: наведение чар, магические узлы, ношение масок и костюмов фантастических животных, ночные сборища колдунов, использование в магических целях талисманов, трав, камней и ядов, заклинания и заговоры, поклонение демонам, - все эти и многие другие приемы практической магии оставались в ходу в эту обманчиво спокойную эпоху. В магию верили все - в том числе ученые, правители и священники. 
    Четкого разграничения между магией и колдовством авторы того времени не проводят. Большинство из них осуждает подобные занятия, и лишь немногие считают чародейство предметом, достойным исследования. С астрологией дело обстояло сложнее. Знакомство с философией внушало ученым более высокое уважение к звездочетам и математикам, чем к простым колдунам. Так, Боэций (480? - 524?), автор знаменитого "Утешения философией", верил в то, что звезды оказывают влияние на людей и земные события. 
    Исидор Севильский (ок. 560 - 636) был менее искушен в философии, но зато больше интересовался самым простым колдовством. Он верил в знамения, чудеса и мистический смысл рождения уродов. В историческом обзоре он называет изобретателями магии Зороастра и Демокрита. Магию Исидор отождествляет с колдовством, с чарами, возмущающими воздух, и заклинаниями, насылающими смерть. Будущее, по его мнению, можно узнать посредством гадания, и т.д. Порицая магию, Исидор заимствует аргументы у отцов церкви. 
    Английский историк и монах Беда Достопочтенный (675 - 735) тоже верил в чудеса и гадания. Григорий Великий, папа с 590 по 604 гг., уделяет основное внимание тем областям магии, которые так или иначе связаны с церковной практикой. Его излюбленная тема - одержимость человека бесами. Григорий на удивление легковерен: он принимает за чистую монету самые разнообразные суеверия и сказки. Много рассуждает он также о чудесах, совершавшихся святыми. 
    Помимо подобных сочинений, в ходу были также довольно путаные компиляции из фрагментов античных текстов. Такие сборники ошибочно приписывались различным знаменитым авторам древности. Жалкими крохами древней мудрости приходилось довольствоваться тем, кто искал пищу для размышлений в эти бесплодные времена. 
2. Арабы

    Коренным образом вся европейская наука изменилась лишь с приходом арабов в Испанию. Побуждаемые ненасытным любопытством ко всякому иноземному знанию и богатейшим, истинно восточным воображением, полные кипучей энергии, которая позволила этому народу расширить свои границы от Индии от Пиренеев, арабы в своих сочинениях демонстрируют поразительную активность мысли, - что особенно бросается в глаза на фоне пассивной мудрости Запада. В VII веке арабский мир услышал проповедь Мухаммеда. Прежде каждый араб рождался, жил и умирал в объятьях магии. Арабы беседовали с добрыми гениями - джиннами - и колдовали с помощью восковых фигурок и заклинаний. Талисманы и амулеты служили им могущественными защитниками, а мудрецы предрекали им будущее в священных песнях. Затем Мухаммед утвердил новую веру, - но магия от этого стала еще сильнее. Арабы включили в число старых заклинаний избранные суры Корана, объединив тем самым мощь новой религии с традиционной магией. 
    Сам Мухаммед нередко общался с духами. Он едва не пал жертвой опасного колдовства - магии узлов, которую осуждал еще Платон. Некий еврей Лукаид завязал на веревке узлы, приговаривая при этом таинственные слова. Таким способом он рассчитывал лишить Мухаммеда мужской силы. Потом он проткнул иглами восковую фигурку, изображавшую пророка. По счастью, Аллах явился Мухаммеду во сне и открыл причину постигших его болезней. Восковую куклу и веревку нашли в священном колодце. Стоило пророку прочесть над ними несколько стихов из Корана, как отверстия в воске затянулись, а узлы на веревке развязались. 
    Мухаммед писал Коран стихами, вернее, ритмизованной прозой, именуемой "садж". На это была веская причина: арабские прорицатели всегда давали предсказания в форме "садж", и народ просто не принял бы законы Мухаммеда, если бы они не были изречены на этом божественном языке. Как и все великие люди, Мухаммед порой терзался сомнениями. 
    Действительно ли он выполняет божественную волю? Или, быть может, его ввел в искушение злой демон? Однажды ночью он услышал голос: "Ты - вестник Аллаха!" Дух, которому принадлежал этот голос, назвался ангелом Джабраилом. Взволнованный пророк ислама разбудил жену и поделился с ней своими сомнениями. Мудрая супруга нашла способ удостовериться, действительно ли с ним говорит ангел, а не злой дух. Она сняла с себя все одежды и посоветовала мужу сделать то же самое. Застенчивый ангел тут же исчез, доказав тем самым, что принадлежит к роду добродетельных духов. 
    На протяжении ряда столетий после утверждения ислама в арабском мире султаны проявляли большой интерес к познаниям покоренным народов. На арабский язык было переведено множество книг. Аль-Кинди (ум. в 850 или 873 г.) переводил Аристотеля, а также сам писал трактаты по философии, политике, математике, медицине, музыке, астрономии и астрологии. Абу Машар (ум. в 886 г.) проявлял интерес к самым разнообразным областям науки, а его оккультные сочинения оказали большое влияние на средневековых европейских магов более позднего периода. Коста бен Лука (IX в.) перевел на арабский "Механику" Герона Александрийского. Его перу также принадлежит трактат о "физических лигатурах (связываниях)", как именовались талисманы и колдовские чары. Приводимые им цитаты из греческих и римских авторов свидетельствуют о хорошем знакомстве с античной литературой. Книга Коста бен Луки "Различие между душой и духом" была, в свою очередь, переведена на латынь Иоанном Испанским (XII в.). Средневековые ученые, в том числе Арнальдо де Виланова, многим обязаны этому выдающемуся арабскому философу. 
    Еще более заметное влияние на европейскую науку оказал энциклопедист, философ и астроном Тебит бен Корат. Его часто цитируют знаменитости тринадцатого столетия - Альберт Великий, Роджер Бэкон, Чекко д'Асколи, Пьетро д'Абано; его перу принадлежит трактат о символах. Тебит был одним из самых плодовитых переводчиков древности: благодаря ему арабы, а затем и европейцы смогли прочесть труды Архимеда, Аполлония, Аристотеля, Евклида, Гиппократа и Галена. Ар-Рази (ум. в 924 г.) приписывают фантастическое число сочинений - двести тридцать два! Он писал о медицине, физиогномии, фармацевтике, косметике, гигиене, хирургии, терапии различных заболеваний и т.д. Среди множества других видных арабских ученых упомянем также Халида ибн Язида (635 - 704), Гебера (IX в.) и легендарного Мориена, автора трактатов по герметическому искусству. Именно через посредство арабов алхимия попала в Западную Европу. 
    "Князь лекарей" Авиценна (980 - 1037) исследовал тело и душу с намерением доказать, что чудес не бывает - что у всякого события есть своя естественная причина. Он писал об удивительных дарах природы, а также о болезнях и ядах, о влиянии разума на тело и о силе звезд и талисманов. В арабской энциклопедии "Китаб-аль-Фихрист" (988) несколько страниц посвящено одному только перечислению герметистов, среди которых упомянуты египетский Хемес, мидийский Остан (якобы учитель Демокрита), Гермес Трисмегист, Мария-еврейка, Клеопатра и Стефан Александрийский(. 
    Потерпев поражение во Франции в 732 году, арабы отступили в Испанию и оставались там вплоть до XV века. Благодаря им Испания стала главным центром европейской учености. При испанском короле Альфонсе Мудром в XIII веке наука вышла на высочайший уровень, сравнимый разве что с положением дел в эпоху Ренессанса.     

3. Маги Средневековья

    "Тот, справа, был мне пестуном и братом; 
    Альбертом из Колоньи он звался..." 
    Данте Алигьери «Божественная комедия» 
     
    Однако двух современников Альберта тот же Данте помещает в Ад. Это Майкл Скотт (ок. 1170 - 1232) и Гвидо Бонати (ум. ок. 1300 г.). Скотт несет наказание за то, что занимался магией, причем вдвойне преступной, ибо, согласно Данте, еще и мошенничал ("в волшебных плутнях почитался докой"). О жизни этого шотландца известно очень мало. Он умер в самом начале XIII века. Данте помещает его в восьмой круг Ада, где тот обречен вечно брести, вывернув шею и глядя только назад: тем, кто пытался заглянуть в будущее, не дозволено после смерти смотреть перед собой. 
    По словам самого Скотта, он был астрологом при императоре Фридрихе II. Этот монарх собрал у себя при дворе великое множество ясновидцев и магов с Востока и Запада. По заказу Фридриха Скотт и написал свои пространные оккультные сочинения - "Введение", "Частности" и трактат по физиогномии, искусству мистического толкования черт лица человека, где события человеческой жизни характеризуются через опосредованное влияние планет. Кроме того, Скотт переводил труды Авиценны. Современники считали Скотта великим ученым. Бэкон утверждал (ошибочно), что именно Скотт познакомил западный мир с Аристотелем. Леонардо да Пиза посвятил ему свою книгу о числах. Его авторитет высоко ценили Тома из Кантимпре, Бартоломью Английский и Винцент из Бове. Но Альберт проявил благочестивую осторожность и сурово осудил сочинения Скотта, заявив, что тот не понял Аристотеля(. Тем не менее, Альберт использовал выполненный Скоттом перевод "Истории животных" Аристотеля. 
    Какими же преступлениями Скотт обрек себя на вечные адские муки? Он выдавал многие магические операции за научные опыты и осуждал магию в целом и некромантию (вызывание духов умерших) в особенности, однако рассуждал обо всех этих злодейских искусствах чересчур много и слишком подробно. Многовековая традиция накладывала запрет на полное описание ритуалов и приемов практической магии - из опасения, что люди станут активнее прибегать к колдовству, ознакомившись с его практикой. Но Скотт описал все магические искусства, какие только существовали в его время. Он сообщил во всеуслышание, что заклинатели примешивают кровь к воде, которую используют в своих ритуалах, потому что кровь привлекает демонов. Они приносят в жертву демонам куски человеческой плоти; они отгрызают части тел у самих себя и у трупов. Они отсекают головы голубям и, вырвав из груди птицы кровоточащее сердце, чертят им магический круг. Они вставляют стихи из Библии в свои дьявольские заклинания. 
    В своей книге по астрономии Скотт говорит о духах воздуха и духах планет, о символах, молитвах и заклинания каждого часа дня и ночи, - одним словом, о материях, с которыми мы будем часто встречаться в гримуарах - "черных книгах" - Ренессанса и более поздних времен. В трактате Скотта по физиогномии также содержатся традиционные сведения из этой области: звезды оказывают на человека воздействие в момент его рождения на свет и накладывают отпечаток на человеческое лицо. Поэтому в чертах лица человека можно прочесть его судьбу и характер. Скотт толкует сновидения и верит, подобно всем своим современникам, в чудесные свойства камней, трав и т.д. Он признает алхимию и гадания. Одним словом, Скотт - крупнейший специалист по магии, интересующийся, кроме врачебной практики, исключительно оккультными искусствами и более ничем. Вышедшее из-под его пера солидное собрание сочинений столь подозрительной тематики не компенсируется ни одним теологическим трактатом. 
    Гвидо Бонатти, гражданин Форли, которого Данте тоже отправил в ад, был специалистом в области астрологии, искусства изготовления талисманов и всех прочих отраслей оккультного знания, так или иначе связанных с влиянием небесных тел. Чрезвычайно энергичный и самоуверенный человек, поражавший сограждан своими "колдовскими способностями", Бонатти ревностно трудился - и колдовал - на благо родного города. Свои познания он черпал в основном из арабских трактатов, а также из трудов греческого астронома Птолемея и из книг, приписывавшихся Гермесу Трисмегисту. Сочинения самого Бонатти пользовались огромной популярностью. Свою книгу по астрологии он рекомендовал прочесть всем церковным и светским властителям, однако едва ли священникам могли прийтись по душе некоторые его заявления. Например, Бонатти утверждал, что фундамент церковного здания следует закладывать только в благоприятный час, рассчитанный опытным астрологом. По его мнению, человеку, не верящему в астрологию, Бог наверняка должен казаться несправедливым; но благочестивые астрологи понимают, что несчастья в их жизни исходят не от Бога, а от неудачного расположения звезд. Сам Христос был астрологом и отвечая ученикам, просившим Его не возвращаться в Иудею, намекал на то, что избрал правильный час для возвращения. 
    Бонатти опасно заигрывал с теологическими проблемами. Чудо божественной любви святого Франциска он объяснял благоприятным сочетанием планет. Схожие заявления уже навлекли беду на Чекко д'Асколи: этот астролог был сожжен на костре во Флоренции за то, что обнаружил в гороскопе Христа признаки, предвещавшие Ему неизбежную смерть на кресте в должное время. Но Форли и Болонья были далеко от Флоренции, и Бонатти безнаказанно мог насмехаться над невежеством и "тупостью" францисканцев. "Фортуна правит всем, что бы там ни говорили дураки в туниках", - заявлял он, имея в виду братьев этого ордена. Джованни из Виченцы, доминиканца, он называл глупцом и лицемером. Хуже того, Бонатти защищал свой город от папских войск! 
    В Форли приняли решение о строительстве новых городских стен, и это был настоящий праздник. Гибеллины и гвельфы, на радостях забыв о старой вражде, бросались друг другу в объятия. Но Бонатти не верил в то, что примирение продлится долго. Чтобы защитить город от беды, которую может навлечь на него людское непостоянство, Бонатти в согласии с астрологическими предписаниями изготовил талисман - конную статую из меди. Затем он убедил своих сограждан дождаться благоприятного дня и часа для закладки стен. Это счастливое сочетание планет, - сказал он, - следует одновременно использовать для заключения вечного мира между гибеллинами и гвельфами. Для торжественной церемонии избрали по одному представителю от каждой партии. Избранники взяли по камню, рядом встали каменщики, держа наготове строительный раствор. В решающий момент Бонатти подал знак, и гибеллин заложил свой камень в основание стен, как ему и было предписано. Но гвельф внезапно испугался, что его хитростью вовлеки в какое-то предприятие, невыгодное для его партии, и не последовал примеру гибеллина. Разгневанный Бонатти проклял его вместе со всеми гвельфами, воскликнув, что в следующий раз такое благоприятное знамение появится на небесах лишь через пятьсот лет. Хронист, повествующий об этом, с удовлетворением добавляет, что вскоре Господь истребил гвельфов в Форли, как и предрекал Бонатти(. 
    При случае этот астролог мог протянуть руку помощи и простому горожанину. Например, он выручил аптекаря, с которым часто играл в шахматы. Когда этот бедняга потерял все свое состояние, Гвидо сделал для своего приятеля восковую фигурку, изображавшую корабль и наделенную магической силой небесных светил. "Храни этот талисман в надежном месте, - велел он аптекарю, - и никому о нем не рассказывай". Вскоре дела у аптекаря снова пошли на лад, но его беспокоила мысль о том, что своей удачей он обязан черной магии. В конце концов, он рассказал о талисмане на исповеди, и священник велел ему уничтожить колдовскую фигурку. Аптекарь повиновался, несмотря на предостережение Бонатти, - и, разумеется, снова разорился. В ответ на просьбу сделать еще один кораблик Бонатти лишь обозвал его глупцом и добавил, что благоприятный час для изготовления такого талисмана наступит вновь только через пятьдесят лет(. Совершенно непонятно, как такому закоренелому чародею удалось ускользнуть от карающей десницы инквизиции. По дороге из Парижа в Болонью он погиб от рук разбойников. 
    Но Пьетро д'Абано (1250 - 1318), знаменитому переводчику трактата Авраама Ибн Эзры "Гороскопы", не удалось избежать открытого конфликта с церковными властями. Перу Пьетро принадлежало сочинение, повествующее о физиогномии, геомантии, предсказаниях и началах магии. Этот миролюбивый и весьма образованный ученый муж много путешествовал. Сперва он читал лекции в Падуе, затем отправился в Париж, оттуда - на Сардинию, после чего добрался до Константинополя, где обнаружил и перевел на латинский язык один из трактатов Аристотеля. Свою книгу по физиогномии д'Абано написал в Париже, где он несколько лет читал лекции в университете. Он был лично знаком с Марко Поло, от которого получил множество полезных сведений о странах Азии. Кроме того, он с немалой выгодой для себя занимался врачебной практикой. 
    Но ученость и богатство вскоре навлекли на него беду. Д'Абано стал жертвой зависти со стороны одного из коллег, доктора медицины, который донес на него падуанским инквизиторам. Книги д'Абано сожгли, а сам он лишь чудом избежал костра. Впрочем, тело его после смерти все же было предано огню. Но светская публика не разделяла взгляды инквизиторов. Федерико, герцог Урбино, украсил портал своего дворца скульптурным портретом д'Абано. Тритемий и Агриппа уже в XVI веке опубликовали трактаты этого выдающегося ученого вкупе со своими собственными сочинениями. Еще сто лет спустя Габриель Ноде, которого характеризовали как защитника Зороастра, попытался очистить д'Абано от клейма еретика. 
    Пьетро верил в геомантию - искусство гадания по узорам, которые образует горсть земли, наудачу брошенная на стол. Существовал и более простой метод геомантического гадания: следовало наугад проставить на листке бумаги четыре ряда точек. Затем в каждом ряду вычеркивалось по две точки, пока не останется всего одна или две. В результате из четырех строк составлялось одно из возможных сочетаний - "геомантических фигур" (2222, 2221, 2211 и т.д.). Таких "фигур" в общей сложности насчитывалось шестнадцать; восемь из них были благоприятными предзнаменованиями, а остальные восемь - неблагоприятными. Геомантические фигуры соотносились с влияниями планет, знаков Зодиака и т.д. Они предвещали будущее. Такой метод гадания, впервые введенный именно Пьетро д'Абано, бытует и по сей день. Подобно многим старинным гадательным методикам, он выродился в простую игру, и трудно поверить, что столь безобидная операция могла когда-то поставить жизнь ее изобретателя под угрозу! 
    Из бесчисленных книг, приписываемых Раймунду Луллию, лишь несколько можно с уверенностью назвать сочинениями этого каталанского мученика. В главном его труде, "Великое искусство", тема магии затрагивается лишь эпизодически и, можно сказать, случайно. Это сочинение представляет собой трактат об усовершенном схоластическом методе аргументации, задуманном как средство для обращения мусульман в христианство. "Doctor Illuminatus" - "просвещенный доктор", как называли Луллия, - подобно всем своим ученым коллегам, верил в мистическое влияние звезд и искал способ использовать его для лечения болезней. Кроме того, он, вслед за пифагорейцами, верил в чудесные свойства чисел. 
    Биография Луллия - это история жизни ревностного христианина, чей пламенный темперамент не позволял вести безмятежное существование за стенами монастыря. Предвосхитив миссионеров-иезуитов, Луллий решил отправиться к язычникам и изучить их обычаи и учения, дабы затем использовать эти сведения для обращения тех же язычников в христианство. Такое решение едва ли можно назвать типичным для приверженца магии. Самой заветной мечтой Луллия было принять мученическую смерть. И эта мечта сбылась. В Тунисе его забила камнями толпа разъяренных арабов, которых он пытался обратить в "истинную веру". Христианские купцы перенесли тяжело раненного Луллия на корабль и повезли его домой, на Майорку. 29 июня 1315 года, когда берега его родного острова уже показались на горизонте, Луллий испустил дух. 
    Как ни парадоксально, Луллий, в совершенстве владевший искусством рассуждения на абстрактные темы, прославился прежде всего как экспериментатор. Могила его стала объектом паломничества - точь-в-точь как позднее арка на парижском кладбище, воздвигнутая по заказу Никола Фламеля. Алхимики пересчитывали колонны в гробнице Луллия и изучали его статую, надеясь обнаружить в ее пропорциях ключ к достижению пресловутого совершенства. Многие сочинители трактатов о философском камне подписывались именем Луллия. Однако они возвращали своему учителю гораздо больше, чем могли получить от него, ибо в тех немногих аутентичных трактатах, которые дошли до нас, сам Луллий высказывал отрицательное отношение к алхимии. Впрочем, ему удалось достичь совершенства - если не в тигле, то, по меньшей мере, в собственной душе: из легкомысленного и тщеславного придворного он превратился в просвещенного и деятельного защитника своих убеждений. 
    Арнальдо де Виланова претерпел не менее чудесное преображение. Начав как малообразованный сельский лекарь, он благодаря усердному труду взошел на вершину славы. Среди его пациентов, поклонников и защитников было два короля и три папы. А в защите Арнальдо нуждался, ибо церковные власти, готовые принять его нововведения в области медицины, никак не могли смириться с его оригинальным подходом к вопросам веры. Сейчас трудно сказать, почему Арнальдо не довольствовался скромным званием великого ученого и любой ценой стремился добиться авторитета также в делах духовных. Но следует признать, что проповеди его произвели большое впечатление на арагонского короля Хайме II и на его брата Фридриха III, короля Сицилии. Даже папы вынуждены были выслушивать еретические рассуждения Арнальдо, если желали лечиться у него. Арнальдо де Виланова в своей гордыне готов был взяться за исцеление не только людей, но и государств, и даже самой Церкви. Он резко критиковал нравы священников; он предсказывал скорое пришествие Антихриста и наступление Судного дня, который положит конец этому порочному миру, погрязшему во грехе. Он прочел по звездам, что в середине XIV века разразится великая катастрофа. 
    Арнальдо был не только врачом и проповедником, но и великим путешественником. Он побывал в Монпелье, Валенсии, Барселоне, Неаполе, Гаскони, Пьемонте, Болонье и Риме и даже в Африке. Нередко он отправлялся в дорогу с важным официальным поручением, чтобы доставить какое-нибудь послание королю или папе. Он толковал сновидения королям Хайме и Фридриху, повергая братьев в ужас своими зловещими пророчествами. В какой-то момент Хайме стал беспокоить по ночам призрак покойной матери. Он пожаловался на это в письме Фридриху, и брат посоветовал ему почитать книги де Вилановы. Арнальдо увещевал арагонского короля произвести радикальные реформы в стране. Он советовал Хайме жертвовать деньги на содержание больниц и подавать милостыню беднякам; рекомендовал ввести запрет на занятия колдовством и гаданиями; заявлял, что богач и бедняк должны быть равны перед правосудием; призывал короля снизить подати. Все эти требования он обосновывал очень простым аргументом: монарх должен уступать воле подданных, ибо это - в его же собственных интересах. 
    В своих сочинениях Арнальдо выступает в защиту алхимии. Он сам совершил успешную трансмутацию в Риме перед святейшим престолом, в присутствии папы Бонифация VIII. Очевидец этого события, Иоанн Андре, повествует: "В наши дни был при дворе Его Святейшества мастер Арнальдо из Вилановы, искушенный в делах теологии и врачевания. Он - великий алхимик, он роздал всем золотые бруски, которые произвел, чтобы их могли осмотреть и изучить". Де Виланова говорил по-гречески, по-латыни и по-арабски. Он отлично знал математику, философию и медицину. Он перевел трактат Коста бен Луки о "физических лигатурах" - компендиум, посвященный свойствам талисманов, амулетов, трав и камней. В своем сочинении "Осуждение чародеев" Арнальдо перечисляет средства, позволяющие противостоять колдовским влияниям. Они ничем по существу не отличаются от средств, к которым прибегали осуждаемые де Вилановой чародеи, и временами обнаруживают связь с гностической традицией: 
     
    Возьми чистейшего золота и растопи его, когда Солнце будет входить в знак Овна. Затем изготовь из него круглую печать, говоря при этом: "Восстань, Иисус, светоч мира, ты воистину агнец, принимающий на себя грехи этого мира". 
    ...Затем прочти псалом "Domine dominus noster". Отложи печать, и когда Луна будет в Раке или во Льве, а Солнце - в Овне, вырежь на одной ее стороне изображение овна, и по кругу начертай "arahel juda v et vii", а также вырежь где-нибудь по кругу священные слова, "И Слово стало плотью"... а в центре "Альфа и Омега и Святой Петр". 
     
    Схожие предписания мы найдем и в более поздних черномагических книгах. Такое смешение магических элементов с религиозными успокаивающе действовало на тех, кто страшился небесной кары за недозволенные церковью операции. Разумеется, церковные власти не могли закрыть глаза на проповедь подобных "антимагических" ритуалов, хотя Арнальдо и сопровождал ее страстными инвективами против колдовства. Он заявлял, что медицину следует очистить от магии; все колдуны, заклинатели духов и гадатели, - утверждал он, - заслуживают лишь презрения, ибо чудеса их не имеют ничего общего с естественными науками. 
    Тем не менее, еще при жизни де Вилановы - в 1305 году - инквизиция наложила запрет на его сочинения. Его конфликты с властями вовсе не ограничивались ссорой с каталанскими доминиканцами. Арнальдо схватили и бросили в тюрьму в Париже, куда он прибыл в качестве посланника от Хайме к французскому королю Филиппу Красивому. На следующий день с помощью влиятельного друга он вышел на свободу, но вскоре вынужден был предстать перед судом парижского теологического факультета и епископа. Здесь-то Арнальдо и узнал, чем навлек на себя недовольство теологов: их возмущали изрекаемые им пророчества о конце света, а также трактат об имени Бога, в котором де Виланова, по всей видимости, воскресил гностические поверья, связанные с магией слова. Суд постановил публично сжечь книги де Вилановы. Арнальдо опротестовал это решение, обратившись к Филиппу и Бонифацию, и в 1301 году ему было позволено покинуть пределы Франции. Надеясь привлечь папу на свою сторону, он прибег к хитрости: послал Бонифацию изрядно отредактированную копию своего сочинения. Но парижане предвидели такой ход и загодя отправили Его Святейшеству осужденный ими оригинал. 
    Папа заточил Арнальдо в темницу; спустя какое-то время ему пришлось предстать перед тайной консисторией и отречься от своих заблуждений. Папа дал ему дружеский совет: "Занимайся медициной, оставь теологию в покое, и мы воздадим тебе почести"(. Бонифаций нуждался в услугах Арнальдо как врача. Видимо, только по этой причине он проявил потрясающую снисходительность к этому святотатцу, заявившему, что сам Христос внушил ему идеи церковной реформы. Одного такого признания в общении с Богом без посредничества церкви было бы достаточно, чтобы отправить вдохновенного преступника прямиком на костер. Скорее всего, де Виланова окончил бы свои дни весьма печально, если бы папу в тот момент не постиг внезапный недуг. Арнальдо вылечил его и в награду получил замок Ананьи. Следующее его сочинение было принято благосклонно. 
    Климент V симпатизировал Арнальдо. Он дозволил провидцу изложить свои идеи перед "святейшей коллегией" в Авиньоне. Но взгляды его оказались столь радикальны, что Хайме II, которого де Виланова лечил в 1303 году, в конце концов не выдержал и лишил чудаковатого реформатора своего покровительства. По-видимому, де Виланова выступал против временных правительств, чтобы расположить к себе "святейшую коллегию". Опасаясь немилости Хайме, он приехал к Фридриху III на Сицилию. В 1310 году Арнальдо умер по дороге в Рим, к папе Клименту, которому должен был доставить послание от Фридриха. 
    Вот какая судьба выпала на долю этого неординарного ученого, которого по праву причисляют не только к деятелям науки, но и к магам. В своей врачебной практике Арнальдо во многом полагался на магию, о чем свидетельствует сам: "Человек в своей работе может достичь великих свершений, поставив себе на службу влияния звезд". Подобно древним египтянам, он выбирал благоприятные часы для посадки целебных растений. Пользуя своих пациентов, он применял каббалистические знаки и самые разнообразные талисманы. Он не гнушался церемониальной магией - ни заклинанием духов, ни неортодоксальными молитвами. Вслед за знаменитым греческим врачом Галеном (131 - 210 гг. н.э.) он потчевал пациентов отвратительными на вкус снадобьями. От камней в почках Арнальдо применял такое чудовищное средство, что можно не сомневаться: вера папы Бонифация в его врачебное искусство была поистине велика. 
    Однако в одном отношении Арнальдо коренным образом расходился со своими коллегами: критикуя народные средства врачевания, он, тем не менее, признавал, что многие из них эффективны. В отличие от Бэкона и Альберта, он защищал лекарей, экспериментировавших с различными снадобьями, и даже приближался по степени терпимости к Парацельсу (1493 - 1541), который во время своих скитаний по Европе учился у простых цирюльников, костоправов, знахарей и даже у бродяг. 
    С распространением в Европе еретических воззрений, которые церкви было не под силу искоренить, папский контроль над инакомыслящими ужесточился. Принесенная, по-видимому, крестоносцами с Востока дуалистическая ересь много лет набирала силу в Южной Франции, и с XI сектанты открыто проповедовали свое учение в Италии, прежде всего в Ломбардии, где встретились два течения: то, что зародилось в морских портах юга Франции, и то, что с востока достигло долины реки По. В 1080 году папа Григорий VII все еще рекомендует светским владыкам умеренность в преследовании еретиков и ведьм. Но многочисленные секты множатся и растут с пугающей скоростью: появляются павликиане, богомилы, катары, патерины, вудуа, альбигойцы, тартарины, бегарды, "лионские нищие". 
    В 1209 году папа Иннокентий III объявляет "крестовый поход" против альбигойцев и катаров. Крестоносцы опустошили Безье и Каркассон; альбигойцы потерпели поражение при Мюре и при Тулузе, несмотря на то, что им покровительствовал граф Тулузы. Эта кровавая война, в которой участвовал сам король Франции, завершилась только в 1229 году. Альбигойцы были разгромлены, многие пали жертвой жестоких гонений, но вера их не погибла. Всего через несколько лет после заключения мирного договора вышла папская булла, в которой упоминаются люцифериане - еще одна еретическая секта, члены которой поклонялись воплощению зла. Борьба христиан с носителями дуалистических воззрений продолжалась на протяжении всего XIII века. В 1233 году Григорий IX учредил инквизицию - особый трибунал для борьбы со всеми ересями, состоявший из членов доминиканского ордена. Преступников, уличенных в еретических взглядах, инквизиция посылала на костер. Но суть дела в том, что дуалисты были не просто еретиками, а приверженцами веры, независимой от христианства. В 1274 году инквизиторами впервые была осуждена на смерть ведьма. Ее сожгли в Тулузе - центре катарского вероучения. 
    Позднее, в 1318, 1320, 1331 и 1337 годах вышли дополнительные папские буллы о борьбе с ведьмовством и ересями(. Примеру церкви последовали затем и светские власти, но массовые гонения достигли апогея гораздо позже, в XVI - XVII веках, когда сожжение ведьм превратилось из эпизодического явления в экономический фактор.     

4. Альберт Великий (1193-1280)

    Тринадцатое столетие вовсе не заслуживает определения "темное Средневековье". Христианский мир достиг относительного единства, и под руководством церкви в Европе сложилось однородное общество со стандартными социальными институтами и с общими чаяниями. "Верховный первосвященник", - пишет Данте, - "в соответствии с откровением, вел бы род человеческий к жизни вечной", а император "в соответствии с наставлениями философскими, направлял бы род человеческий к земному счастью"(. Философия вновь расцвела, хотя и оставалась под бдительным присмотром церкви. Старые времена, когда философов преследовали наравне с магами, давно канули в Лету: теперь портретами особо чтимых философов украшали порталы соборов. XIII век подарил европейской культуре множество выдающихся ученых, чья мудрость была поистине универсальной: Вильям из Оверни, Винцент из Бове, Тома из Кантимпре, Бартоломью Английский, Роберт Гроссетест, Роджер Бэкон, Раймунд Луллий, Фома Аквинский и великий Альберт - вот лишь немногие из этой славной плеяды философов. Трактаты их отличались от сочинений прошлых веков значительно большей тщательностью и затрагивали гораздо больше предметов. 
    Магами в прямом смысле слова эти философы не были, но магия вызывала у них интерес: они считали ее достойным объектом изучения, и некоторые из них даже самостоятельно проводили магические эксперименты. Они избавились от священного ужаса перед оккультными искусствами, которые прежде считались ловушкой дьявола, способного заманить в свои сети не только невежду, но и самого просвещенного ученого мужа. Теперь воцарилась уверенность, что мудрый или святой человек способен победить дьявола и даже поставить его на службу человечеству. Князь тьмы превратился в мальчика на побегушках: его заставляли строить то замок, то мост, и хронисты от души злорадствовали, сообщая о том, как хитроумные смертные водили нечистого за нос, ускользая от его загребущих когтей. 
    Впрочем, эта эпоха характеризовалась исключительной набожностью. Все перечисленные ученые так или иначе были связаны духовенством. Вильям был епископом Парижа. Тома читал лекции доминиканцам, которые сыграли важную роль в этом ренессансе мудрости. Бартоломью читал лекции францисканцам; Гроссетест был епископом Линкольна; Винцент из Бове был капелланом короля Франции Людовика IX; святой Фома Аквинский, великий "учитель церкви" и автор знаменитой "Суммы теологии", вступил в орден доминиканцев в возрасте шестнадцати лет. Бэкон был францисканцем, Альберт, канонизированный в 1932 году, - епископом Ратисбона, а Раймунд Луллий принял мученическую смерть за веру. 
    Все эти люди были верными слугами церкви, под эгидой которой встретились мудрость прошлого и настоящего. Насколько широко простиралась эта эгида, можно судить по полотну Андреа да Фиренце (XIV век), где изображен Фома Аквинский, восседающий на престоле славы, с раскрытой Библией на коленях. Рядом с ним стоят "столпы веры": Иов, Давид, святой Павел, четыре евангелиста, Моисей, Исайя и царь Соломон. Ниже изображены четырнадцать сидящих женских фигур, олицетворяющих различные области богословия и свободные искусства. У ног их сидят знаменитые деятели искусств и наук. Император Юстиниан, папа Климент IV, Петр Ломбардский, Дионисий Ареопагит, Боэций, Иоанн Дамаскин и святой Августин представляют семь областей теологии. Представителями свободных искусств выступают Пифагор, Евклид, Зороастр (астрономия), библейский Тувал-Каин (музыка), Аристотель, Цицерон и латинский грамматик Присциан. Деятели церкви мирно соседствуют с мудрецами древности, в том числе с Зороастром, который считался изобретателем магии. Такая картина мира смогла появиться лишь благодаря более глубокому пониманию прошлого и расширенной концепции мудрости. Она, конечно, не столь универсальна, как картина мира ранних синкретических религий, но отлично упорядочена, и каждый ее элемент понят достаточно глубоко и точно. 
    В трудах Альберта нередко можно встретить выражения "я это проверил" или, напротив, "я не проверил этого на опыте", или, наконец, "я доказал, что это неверно". Такой подход принципиально нов: он свидетельствует о том, что слепое доверие к авторитетам прошлого исчезло. Относительная объективность Альберта отражается и в том, что он критикует своего любимого Аристотеля, этот столп схоластики. Нередко он, перечисляя факты, добавляет, что они не были адекватно подтверждены экспериментами, "хотя и упоминаются в сочинениях древних". Эти "древние" - античные философы, а цель философии состоит в достижении истины путем наблюдений и рассуждений, а не посредством опытов.
    Впрочем, и Альберт, рекомендуя выдвигать гипотезы и проверять их на опыте, все же остается в первую очередь философом. Его рассуждения хороши, но эксперименты весьма поверхностны, а выводы нередко оказываются ошибочными. Роль, которую Альберт сыграл в развитии науки, определяется не столько его реальными открытиями, сколько общими установками и отношением к научному методу. Примером тому служит, например, его описание чудесных свойств хрусталя. Если подставить хрусталь солнечным лучам, то можно зажечь огонь. Это действительно так, но Альберт забывает сообщить самое важное, а именно, что кристалл хрусталя должен для этого иметь форму линзы. Альберт, по-видимому, считает причиной такого эффекта чудесные свойства хрусталя, а не преломление света. Однако временами ему все же удается сорвать с древа познания съедобный плод. "Страус ест и усваивает железо", - утверждают древние, на что Альберт отвечает: страус ест не железо, а камни, и сам он, Альберт, был тому свидетелем. Это скромное, на первый взгляд, наблюдение имеет гораздо большую ценность, чем может показаться. Еще лет триста после того, как Альберт обнародовал свое открытие, страуса продолжали изображать с подковой в клюве. В подходе Альберта к научным проблемам похвальная любознательность объединилась с традиционными схоластическими методами. А эти методы, как мы уже знаем, требовали поверять частные утверждения общим законом жизнедеятельности организмов в том виде, как его сформулировал Аристотель. 
    В тексте постановления о канонизации Альберта, восхваляющем заслуги этого выдающегося деятеля, ни слова не сказано о его отношении к магии. Некоторые авторы даже прямо опровергали всякие предположения о том, что Альберт проявлял интерес к алхимии и астрологии. Однако в трактатах самого Альберта мы находим множество упоминаний о магических искусствах. Аббат Тритемий (1462 - 1516) говорит, что этот "святейший из святых" был сведущ в натуральной магии и вовсе не считал ее злом: "Ибо зло состоит не в знании, а в дурных делах". Напрашивается вопрос: как можно овладеть каким бы то ни было искусством, не практикуя его? Сентенция Тритемия может показаться ключом к разгадке еще одной тайны, а именно, почему средневековые схоласты так интересовались магией. Они стремились изучить зло, чтобы затем распознавать его и судить о нем без труда. И все же этого недостаточно. Чрезмерное любопытство, которое подчас проявляли ученые Средневековья к данной теме, может свидетельствовать лишь об одном: запретный плод манил их с необычайной силой. Благими или дурными были магические опыты Альберта, зависело только от его намерений, а намерение у него, несомненно, было только одно: обрести знание. 
    Альберт ни разу не выразил сомнения в том, что магия и впрямь способна творить чудеса. Конечно, он не отрицал и того, что существуют фокусы и иллюзии: люди подчас "видят" то, чего нет на самом деле. Конечно, он признавал и то, что злые демоны могут сбить человека с пути истинного при помощи магии, что гораздо хуже, нежели обман чувств. И все же, по мнению Альберта, существует также натуральная магия, благая по своей природе, и немало полезного в этом отношении можно найти в трудах арабов и в герметической литературе. Более того, многие травы и камни наделены чудесными достоинствами, о которых не говорится в сочинениях отцов церкви. Буквица дарует способность заглядывать в будущее; вербену можно использовать как любовный талисман; некая травка "меропис" раскрывает перед жаждущим познания морские глубины; и многие другие удивительные вещи можно совершить при помощи трав, как сказано в книга Коста бен Луки и Гермеса. Есть также магические камни, исцеляющие болезни. В своем трактате о минералах (согласно изданию 1518 года) Альберт подробно описывает тайные свойства камней, кое-какие из которых он сам проверил на опыте. "Lapides preciosi praeter aliis habent mirabiles virtutes" ("Драгоценные камни обладают большим числом чудесных достоинств, нежели прочие"). И Альберт тщательно перечисляет эти достоинства. 
    Камень аметист находят в Индии; он препятствует опьянению, как говорит Аарон; он делает человека бдительным и примиряет поссорившихся. Он помогает приобретать знания и укрепляет разум. Берилл позволяет бороться с ленью. Он успокаивает боли в печени и прекращает икоту и отрыжку, а также превосходно излечивает слезящиеся глаза. Если подставить округлый берилл солнечным лучам, то можно разжечь огонь. Также этот камень помогает сохранить мир и покой в доме. Изумруд - камень целомудрия. Чтобы проверить, сохранила ли девушка невинность, нужно дать ей выпить снадобье с толченым изумрудом: если она чиста, то питье не произведет никакого эффекта, в противном же случае изумруд не останется в ее оскверненном теле и выйдет со рвотой. Кроме того, изумруд приносит своему владельцу богатство и помогает убедительно выступать перед судом. Если носить его в ожерелье, он исцеляет от эпилепсии. Агаты находят в Ливии и в Британии. Этот камень укрепляет зубы, избавляет человека от галлюцинаций и меланхолии, а также лечит боли в желудке. Змеи боятся его. Маги пользуются загадочным камнем под названием "диакод", который может вызывать причудливые видения, но теряет свои свойства, если соприкоснется с трупом. Более подробные сведения об этом камнем можно найти в сочинениях таких магов, как Гермес, Птолемей и Тебит бен Корат. 
    Все это Альберт излагает с абсолютной уверенностью и, по-видимому, не сознавая, что это - самая настоящая магия, точь-в-точь такая же, к какой прибегали халдеи, египтяне и персы. В том же трактате он заявляет, что геммы с резными изображениями наделены мистической силой, особенно если они произведены самой природой, без вмешательства человека. Такие идеи вплотную подводят к практике изготовления талисманов, магических изображений, медалей и печатей, призванных защищать своего владельца. 
    Всеми своими чудесными достоинствами эти предметы обязаны влиянию звезд, ибо, согласно Аристотелю, земными событиями управляют небесные тела. Выражая свою убежденность в этом, Альберт уже изобличает себя как астролога. Он неоднократно повторяет, что звезды влияют на людей и различные предметы и обладают властью над земными делами, о чем свидетельствуют многочисленные чудеса наподобие тех, что описаны выше. И это еще не все: именно сила звезд лежит в основе всех гаданий, ибо тот, кто способен истолковать следы влияния небесных тел на земные, может и расчислить свою судьбу. Линии на лбу и на ладонях человека, прожилки на древесном листе, развилки оленьих рогов и формы камней - все это отпечатки влияния звезд, исполненные скрытого смысла. 
    На вопрос о том, был ли Альберт алхимиком, также следует ответить утвердительно. Как его ученик Фома Аквинский, Альберт верил, что алхимия - труднопостижимое, но истинное искусство. Проводить химические опыты философия ему почти не мешала - наверное, потому, что ранним греческим философам алхимия была неизвестна. Альберт описывает свои операции аккуратно и точно и выдвигает оригинальные идеи. Из всего обширного наследия, которое он оставил потомству, алхимический трактат, пожалуй, достоин наивысшей похвалы. В книге о минералах Альберт находит массу поводов критиковать алхимию и временами даже, по видимости, осуждает искусство Гермеса; однако в трактате "Об алхимии", аутентичность которого не вызывает особых сомнений, он выступает в защиту алхимических операций и отстаивает идею о том, что золото можно производить искусственным путем. Вот что он рекомендует в этом трактате своим собратьям-алхимикам: 
     
    Алхимик должен быть молчалив и осторожен. Он не должен никому открывать результатов своих операций. 
    Ему следует жить в уединении, вдали от людей. Пусть в его доме будут две или три комнаты, предназначенные только для работы. 
    Ему следует выбирать правильный час для своих операций [имеется в виду, что следует дожидаться благоприятного расположения звезд]. 
    Он должен быть терпелив и настойчив. 
    Пусть он действует в согласии с правилами: тритурация [растирание в порошок], сублимация [возгонка], фиксация [закрепление], кальцинация [прокаливание], дистилляция [перегонка] и коагуляция [сгущение]. 
    Пусть использует он только стеклянные сосуды или глазурованную глиняную посуду. 
    Он должен быть достаточно богат, чтобы покрывать расходы на такую работу. 
    И, наконец, да избегает он всяких сношений с князьями и правителями.      
    Альберт понимал, что владение герметической мудростью представляет для алхимика постоянную угрозу: соседи могут донести князю об успешно проведенной операции, и стоит тому прослышать о философском золоте, как чудотворец будет обречен. Именно такая судьба постигла Александра Сетона и других неосторожных. Весьма благоразумно и замечание о том, что алхимик должен быть достаточно богат, чтобы посвятить "великому деланию" всю свою жизнь: ведь никакой гарантии успеха у него нет, а нужда может в конце концов заставить его отказаться от истинного искусства и встать на путь мошенничества и шарлатанства. 
    Альберт не сообщает нам, удалось ли изготовить золото ему самому. Но народные легенды уверяют, что он владел философским камнем, а также творил и другие чудеса, которые с готовностью принимались за проявления магических способностей. Предание повествует о том, что, принимая в Кельне графа Голландии Вильгельма II, Альберт велел поставить обеденный стол в монастырском саду, хотя на дворе стояла зима. Взорам гостей предстал стол, заваленный снегом. Но стоило им усесться, как весь снег мгновенно растаял, прилетели птицы и сад наполнился благоухающими цветами. Точно такое же чудо молва приписывала и куда менее святому магу более поздней эпохи - доктору Фаусту. Но последний заставил деревья цвести зимой не с помощью натуральной магии, как Альберт, а посредством черной магии и дьявольских чар. 
    Современники Альберта утверждали также, что он построил человекообразный автомат. Каждая часть его тела была изготовлена под благоприятным влиянием соответствующей планеты. Этот "робот" прислуживал Альберту по дому. Он был наделен и даром речи, причем в такой степени, что доведенный до бешенства его болтовней, Альберт в конце концов его уничтожил. Действительно ли подобный автомат существовал, и если да, то что он собой представлял? Оккультист XIX века Элифас Леви тонко подмечает, что это был всего лишь символ Альбертова схоластицизма: имеющее облик человека искусственное создание, управляемое не жизненной силой, а механизмом.  

5. Роджер Бэкон (1214-1292)

    "Никакое знание не может быть достаточным без опыта" 
    Роджер Бэкон      
    Подобно Альберту и прочим своим современникам, Роджер Бэкон, член монашеского ордена францисканцев, опирался в своих научных изысканиях на философию Аристотеля. При этом он не только черпал мудрость из философских наблюдений и рассуждений, но и, подобно тому же Альберту, придавал большое значение эксперименту. Но следует помнить, что сегодня мы вкладываем в понятие опыта совершенно иной смысл, чем оно имело в средние века. Например, Бэкон утверждает: "Мы установили на опыте, что звезды вызывают рождение и распад на земле, как это очевидно всякому". Для нас это вовсе не столь очевидно, и мы вправе задаться вопросом, каким образом Бэкону удалось на опыте обнаружить мистическое влияние звезд на жизнь и смерть человека. Но брат Роджер не долго думая делает вывод: "Поскольку мы установили на опыте то, что еще раньше сделали очевидным философы, из этого непосредственно следует, что все знание здесь, в мире дольнем, покоится на могуществе математики". 
    Еще одним примером своеобразного подхода Бэкона к научному эксперименту служит его опыт с орешником. В своей книге "Об опытной науке" он предлагает отделить от корня орешника годовалый побег. Эту ветку следует расщепить вдоль и вручить части ее двум участникам опыта. Каждый должен держать свою часть ветки за два конца; две части ветки должны быть разделены расстоянием в ладонь или в четыре пальца. Через некоторое время части сами по себе начнут притягиваться друг к другу и, в конце концов, воссоединятся. Ветка снова станет целой! "Научное" объяснение этого феномена, "более удивительного, чем все, что мне когда-либо доводилось видеть или слышать", Бэкон заимствует у Плиния, полностью разделяя взгляды последнего: некоторые предметы, даже будучи разделены в пространстве, испытывают взаимное влечение. Такое объяснение основано на принципе симпатической магии: подобное притягивает подобное. Но если бы кто-то сказал Бэкону, что это - магия, он был бы весьма удивлен, ибо свой рассказ о чудесных свойствах орешника он завершает следующими словами: "Это удивительное явление. Маги проводят этот опыт, повторяя всевозможные заклинания. Я отбросил эти заклинания и обнаружил, что передо мной - чудесное действие природных сил, подобное действию магнита на железо". Таким образом, по мнению Бэкона, маги - недостойные шарлатаны: они бормочут заклинания, хотя отлично знают, что демонстрируют природное явление - "как это очевидно всякому"! Такого рода "наблюдения" часто встречаются в сочинениях Бэкона: он осуждает магию, сам при этом будучи магом. 
    Труды Бэкона отличает живость стиля, редкостная для эпохи расцвета схоластики, а благодаря своему нетерпению, сочетающемуся с необъяснимой прозорливостью, брат Роджер подчас делает поистине удивительные предсказания. 
    "Во-первых, я расскажу вам, - пишет он в одном из писем, - об удивительных делах искусства и природы. Затем я опишу их причины и форму. Никакой магии в этом нет, ибо магия слишком низменна по сравнению с такими вещами и недостойна их. А именно: можно делать навигационные машины, гигантские корабли для рек и морей. Они движутся без помощи весел; один-единственный человек может управлять ими лучше, чем если бы на борту была полная команда. 
    Далее есть также повозки, которые движутся без лошадей и с колоссальной скоростью; мы полагаем, что таковы были боевые колесницы древности, оснащенные серпами. 
    Можно также делать летающие машины. Сидящий посередине человек управляет чем-то, от чего такая машина машет искусственными крыльями, как птица. 
    Можно сделать маленький прибор для спуска тяжелых грузов, очень полезный на крайний случай. С помощью машины высотой и шириной в три пальца, а толщиной и того меньше, человек мог бы уберечь себя и своих друзей от всех опасностей тюрьмы, и мог бы подниматься и опускаться. 
    Можно сделать и такой инструмент, с помощью которого один человек сможет насильно тащить за собой тысячу упирающихся людей; точно так же он может тянуть и другие предметы. 
    Можно построить машину для подводных путешествий по морям и рекам. Она погружается на дно, и человеку при этом не грозит никакая опасность. Александр Великий пользовался таким приспособлением, о чем сообщает астроном Этик. Такие вещи делались уже давно и делаются до сих пор, за исключением, пожалуй, летающей машины. [...] 
    И бесчисленное множество других вещей такого рода можно произвести: например, мосты через реку, которые держатся безо всяких свай, и прочие приборы и приспособления, изобретательные и неслыханные". 
     
    Стоит ли удивляться, что Бэкону приписывались самые разнообразные изобретения и открытия: порох, очки, телескоп и т.д. 
    При этом сомнений в существовании магии у него было ничуть не больше, чем у его современников. Бэкон признавал и то, что отличить черную магию от науки не так-то просто. Он считал, что натуральная магия, используемая во благо, имеет право на существование. И если мы очистим его тезисы от тонкостей, с одной стороны, и от грубых упрощений - с другой, то обнаружим, что концепция этого схоласта не так уж далека от представлений античных философов: магия, применяемая для благих целей, позволительна и именуется натуральной магией; черную же магию, действующую во зло, следует осудить и отвергнуть. 
    Алхимия, - утверждает Бэкон, - родственна физике. Она имеет дело с цветом и прочими субстанциями, с горением асфальта, с солью и серой, с золотом и прочими металлами, и хотя Аристотель ничего не писал об алхимическом искусстве, его необходимо изучить для понимания натурфилософии и теоретической медицины. С помощью алхимии можно делать золото, а следовательно, искусство Гермеса способно пополнить государственную казну. Кроме того, оно продлевает жизнь человека. Но в области алхимии работают лишь немногие, и еще меньше таких, кому удается производить опыты, продлевающие жизнь. Этого искусства достоин лишь мудрейший, тот, кому ведомы тайны орла, оленя, змеи и феникса - животных, возвращающих себе молодость при помощи сокровенных свойств трав и камней. 
    "Питьевое золото", согласно Бэкону, следует растворить в некой таинственной жидкости, приготовить которую умеют лишь особо одаренные ученые мужи. Такое золото лучше того, что встречается в природе, и того, что изготовляют алхимики. Если его правильно растворить, оно окажет поистине удивительное действие. В раствор следует добавить множество разнообразных ингредиентов. Необходимо "то, что плавает в море... а также то, что растет в воздухе, цветок морской росы". Затем нужна гвоздика - смесь листьев и частичек одревесневшего стебля с небольшой долей цветков. Далее следует добавить то, что море выбрасывает на сушу, - серую амбру. Наконец, самый важный ингредиент - змея, о чем упоминает еще Аристотель. Тирийцы ели змей, приготовляя их особым образом со специями. И последний штрих - косточка из сердца оленя, ибо олень - символ долголетия. Здесь Бэкон вновь обращается к магическому принципу: подобное производит подобное. Животное, символизирующее долголетие, должно продлить человеческую жизнь! Брат Роджер считает эту смесь превосходным лекарством от старости и от всех болезней. Он убежден, что с ее помощью можно продлить жизнь на несколько сотен лет. Он лично знает человека, "у которого есть бумага от Папы, подтверждающая, что он воистину достиг возраста патриарха". 
    Бэкон полагает, что столь невероятные вещи вполне адекватно доказываются таким расплывчатым сообщением. А его слова о теоретической алхимии едва ли порадуют того, кто желал бы изучать таинственное искусство Гермеса. Бэкон пишет, что в этом искусстве разбираются очень немногие. Эти избранные не только не желают делиться своими познаниями, но и вообще не хотят находиться среди тех, кого считают глупцами, - ибо последние лишь играют словами закона и плодят софизмы. Настоящие алхимики терпеть не могут тех, кто отделяет философию от теологии. Кроме того, - добавляет Бэкон, - алхимические операции сложны и требуют больших расходов, а потому даже многие из овладевших этим искусством не могут практиковать его из-за недостатка средств. Да и книги по алхимии написаны языком столь запутанным и туманным, что понять их почти невозможно. Своими элитарными установками Бэкон способен вывести из себя даже терпеливого читателя. Он восхваляет науку, описывая почти непреодолимые трудности, которые стоят на пути у желающего заняться ею, и с презрением отвергает магию и все ненаучные методы. Кажется, его мечта - чтобы все знание сосредоточилось в руках у нескольких избранных "сверхлюдей", а еще лучше - у него одного. 
    Объявив, что все человеческое знание зависит от математики, Бэкон утверждает, что благороднейшая из областей математики - астрология, которая должна находить применение и в медицине, и в алхимии, и предсказаниях будущего. Особенно она полезна в политических делах: если бы мудрецы внимательнее наблюдали за звездами, недавно начавшиеся войны можно было бы предотвратить. Физический облик человека определяется небесными телами в момент рождения; но и в дальнейшем от звезд зависят все перемены, которые с ним произойдут: "В соответствии с различными сочетаниями звезд человеческое тело всякий час меняется и побуждает душу к различным действиям"(. Впрочем, звезды только склоняют и побуждают человека к той или иной судьбе, но не предопределяют ее, ибо человек наделен свободной волей. Бэкон пишет:      
    В соответствии с тем фактом, что некоторые знаки - огненные, горячие и сухие, некоторые тела также воспринимают эту огненную природу. Из-за этого их называют марсианскими, по имени этой планеты, а также связанными с природой Овна, Льва и Стрельца. Тот же принцип верен в отношении прочих характеристик тел, знаков и планет. Однако поименовать и отметить каждую вещь по отдельности в соотношении с планетами и знаками - дело довольно трудное, и исполнить его невозможно без помощи Иудейских Книг.      
    Подобно рабби Моисею Маймониду (1136 - 1204), Бэкон верил, что основной источник астрологических знаний - Священное Писание. Благодаря этому изучение звезд и их влияния на земные дела становилось вполне легитимным занятием. Но точку зрения Бэкона разделяли далеко не все: вопреки растущему влиянию астрологии на средневековую ученость, официальное отношение церкви к науке о звездах было скорее отрицательным. И все же Бэкон подразумевает, что философия (которую он отождествляет с математикой и астрологией) в конечном счете приведет к тем же выводам, что и теология, и подтвердит последнюю. Мало того, он утверждает, что без астрологии - или философии - доктрина церкви неполна. В своем знаменитом трактате "Opus Majus" ("Большой труд", или "Великое Делание") Бэкон говорит: "Если наносится ущерб философской истине, то тем самым терпит убыток и теология, задача которой состоит в том, чтобы использовать могущество философии - не абсолютное, но ограниченное надзором Церкви, - в руководстве государством верующих и для обращения предопределенных к тому неверующих..." А насчет теологов, возражавших против таких идей, Бэкон замечает: "Но заблуждения их не ограничиваются тем, что по невежеству своему они осуждают знание будущего, добытое математиками: из-за части, отрицаемой ими по причине невежества, они осуждают и целое". Так Бэкон вновь отваживается на довольно опасную похвальбу. 
    Брат Роджер верил в силу изреченного слова, объясняя это так:      
    Мы должны признать, что оно обладает великой силой; все чудеса при сотворении мира были произведены словом. И особое деяние разумной души есть слово, в коем душа ликует. Слова обладают великим достоинством, когда они произнесены с сосредоточением и глубоким желанием, с правильным намерением и верой. Ибо когда эти четыре качества соединяются, субстанция разумной души быстрее подвигается к воздействию на себя самое и на внешние предметы в согласии со своим достоинством и сущностью.      
    Поскольку Бэкон утверждал, что эксперимент - единственный достоверный способ проверки научных гипотез, можно предположить, что он пользовался суггестией или гипнозом. Однако это тоже всего лишь гипотеза, ибо мы уже видели, чего стоят некоторые его эксперименты. Таких же результатов, - продолжает он, - можно достигать иным путем, без помощи благоприятного сочетания небесных тел и без перечисленных "четырех качеств", а всего лишь посредством магических формул и заблуждений ума. Но тогда это будет ненаучные чудеса глупых "старушонок", которые не могут добиться указанных результатов иначе, как с помощью дьявола. <

Информация
Посетители, находящиеся в группе Гости, не могут оставлять комментарии к данной публикации.
Яндекс.Метрика